По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

Однажды, когда вся семья сидела за вечерним чаем, Люся строго и многозначительно сказала сестре:

— Александра! Тебе надо переезжать в общежитие. Ты видишь, что здесь тесно.

Шура теперь готовилась к занятиям в библиотеке, но это нисколько не стесняло ее, с Аней она подружилась, а на ребят покрикивала не потому, что они мешали ей, а лишь для того, чтобы Люся перестала злиться на них. Теперь она поспешно сказала: «Хорошо, хорошо, я постараюсь» и, покраснев, уткнулась лицом в стакан. Она стыдилась за сестру, которая прекрасно знала, что мест в институтском общежитии нет.

И всем стало неловко. Чай допили молча. Даже разговорчивый Николка притих, а Ане чай показался таким горьким, словно в него подмешали хины.

Телеграмму принесли рано утром, никто еще не уходил на работу, и, когда ее прочли, все обрадовались.

— К папе, к папе! Мы поедем к папе. Супранти, мергяйте? [8] — закричал Николка, обняв Шуру и притопывая возле нее.

— Мама, я побегу в школу за документами, — заторопился деловитый Сережка.

— Я так и знала, что он соскучится по семье, — с милой улыбкой сказала Люся, думая, однако, о том, что теперь в доме опять наступит покой и порядок и никто не будет мять накрахмаленных вышивок на диване.

Шура укоризненно посмотрела на сестру, которую считала бессердечной эгоисткой и ловкой притворщицей.

— Вот и хорошо, вот и хорошо! — сказала она, гладя и прижимая к своему животу Николкину голову. Она была рада за Аню.

— Дурака он свалял, — пробурчал Валерий. — Могли бы и здесь жить. Комнаты недешево стоят. — Но в душе и он был доволен тем, что все так случилось, что он не поддался на уговоры жены, не испортил отношений со старшим братом, которого очень любил и про которого с гордостью рассказывал, что он офицер-пограничник.

— Ну что же, — облегченно вздохнув, сказала Аня, пряча телеграмму в карман платья. — Поедем, ребята, к отцу, раз он так хочет. Папка у нас строгий, он не любит менять своих решений.

А мать устало села на стул, опустив морщинистые, сухие, с набухшими венами руки меж колен, и печально и пытливо посмотрела на Аню. Она прекрасно понимала, по чьему почину родилась эта телеграмма.

— Уезжаете, значит, — с горечью сказала она.

— Что же делать! — сказала Аня. — Надо ехать. Отец у нас строгий, он не любит, когда его не слушаются.

Она была сиротой, воспитывалась в детском доме и за годы замужества привязалась душой и к матери мужа, тихой, незаметной, старающейся всем угодить, всех примирить, и к брату мужа, выросшему у нее на глазах, но уезжала теперь от них с радостью.

— Конечно, надо, — подхватила Люся, которой показалось, что Аня может передумать и остаться. — Ему там одиноко одному. А потом эти мужчины, того и гляди…

— А-а! — зло простонала Шура, отстраняя прижавшегося к ней Николку. — «Одиноко, одиноко!» — передразнила она сестру и ушла, хлопнув дверью.

Тем не менее все были довольны, что так случилось, и уже вечером в доме было весело, никто не сердился на ребят, и Люся, энергично помогая Ане собираться в дорогу, о чем-то все шепталась с ней.

Валерий принес билеты, заперли квартиру, и все поехали на вокзал.

— Здесь, — сказал Костя и, поставив чемоданы, откинул защелку калитки. В доме захрипела, завизжала собачонка, на крыльцо вышла старушка в бязевом колоколе.

— Пожалуйте, пожалуйте, — улыбаясь, говорила она, широко распахнув дверь. — Милости просим.

— Вот мы к вам со всей семьей, — сказала Аня, поднимаясь по ступенькам крыльца. — Здравствуйте.

— Пожалуйте, пожалуйте, у меня и самовар вскипел.

Аня вошла в комнату и, оглядываясь, усталым движением скинула с головы шляпку. Она уже знала, что комната стоит дорого, а старушка только притворяется такой доброй и ласковой.

— Ну вот, — сказал Костя, — устраивайся.

— Есть, устраиваться, — ответила Аня.

— Как там, в Питере?

— Хорошо. Все ездили провожать нас на вокзал, шлют тебе привет, а Шура так расчувствовалась, что даже велела поцеловать тебя.

— Ну вот, — повторил он, чтобы сменить разговор. — Давай устраивайся. Будем жить.

Аня подошла к нему, прижалась щекой к холодному его плащу, пахнущему резиной, табаком и еще чем-то особенным, дорогим для нее, чем пахнут только его, Костины, вещи, и вздохнула.

— Будем жить, будем жить, — проговорила она.

А уже было много прожито, и кто знает, сколько еще предстояло им так вот жить, переезжая с места на место, скитаясь то по чужим, то по казенным квартирам…

Дверь на кухню была распахнута, и оттуда слышалось, как Николка, забравшись на табуретку, рассказывал:

— «Лаба дена» — это по-литовски «добрый день». А по-таджикски здороваются совсем по-другому. Там говорят «салям алейкум», а отвечают «алейкум салям», наоборот. Интересно, правда? А еще я умею говорить по-гиляцки…

— Будем жить, будем жить, — повторила Аня, еще теснее прижимаясь щекой к груди мужа.

И опять, как тогда, при виде стонущих журавлей, что-то больно тронуло его, и, осторожно, неловко гладя ладонью её волосы, он подумал, что надо бы сказать ей что-нибудь нежное, трогательное, возвышенное, что она самый лучший, самый мужественный, самый великодушный его друг, что на всем свете для него нету женщины лучше и красивее ее, но он не умел говорить такие слова и, перестав гладить ее волосы, отстранив ее от себя, лишь сказал:

— Ладно, служба, устраивайся.

Примечания

1

Эта история, рассказанная мне полковником в отставке Героем Советского Союза Кондратом Васильевичем Билютиным, случилась на фронте, в районе Касторненской операции наших войск. Я лишь изменил имена героев да несколько сдвинул в сторону место действия. — (Прим. автора).

2

Неподвижный заградительный огонь.

3

Искаженное немецкое слово бункер. Здесь — землянка, блиндаж.

4

Боже мой! Это ошибка!

5

Добрый день.

6

Волк.

7

Четыре дня.

8

Понимаешь, девушка?